Весна в этом году началась с неоднозначной премьеры – выхода в российский прокат фильма Алексея Германа «Довлатов». И режиссер, и его герой – люди, во многом определившие и определяющие наше социокультурное пространство. Картина вызвала целую волну эмоций у «реципиентов» – некоторые остались в полном восторге, некоторые вообще ничего не поняли, а были и такие, кто, не стесняясь, заявляли, что фильм – полная ерунда. Мы спешим дать «Довлатову» хорошую рецензию, пока кто-нибудь публично не заявился с плохой.

…Герои фильма в богемной квартире пытаются решить вопрос: как быть никем, оставаясь собой. Только как быть никем будущему лауреату Нобелевской премии поэту Иосифу Бродскому, дивному оригинальному поэту Николаю Рубцову, поэту, писателю, секретарю Анны Ахматовой Анатолию Найману, подруге Бродского прекрасной художнице Марине Басмановой, художнику и философу Михаилу Шемякину, легендарному художнику и музыканту Алексею Хвостенко (Хвосту), поэтам Глебу Горбовскому и Виктору Сосноре, поэту-барду Александру Городницкому, уникальному мастеру слова Сергею Довлатову? Их всех объединял богемный Ленинград 60-70-х годов, их всех не признавали– не печатали, запрещали выставляться, запрещали творить.
Вот режиссер приглашает нас в знаменитое кафе ленинградской богемы «на углу всех улиц»: сначала безымянное заведение общепита, позже получившее название по имени одной из продавщиц «У Веры», а потом, после замечания некоего милиционера курящим посетителям «Сайгон какой-то устроили!», ставшее легендарным «Сайгоном»– местом встречи представителей неофициального искусства, поэтов, художников и писателей, а позже непризнанных рок-музыкантов…
Этот мир безумно интересен, пестр, разнообразен, но официально его не существует: нет писателя Довлатова, потому что он не член Союза писателей и его не печатают, нет поэта Бродского, потому что, как ему доходчиво объяснила судья на процессе, он не может называться поэтом, если специально этому не учился, нет кафе «Сайгон», а есть заведение общепита без названия… И в официальном мире некая потрясающая знакомая Бродского считает, что Джойс – это коньяк.
В фильме чудесным образом распределяется свет между неофициальной, но истинной жизнью, и официально признанной, но мертвенной. В квартирах и кафе поэтов при всей их бытовой неказистости теплый, слегка отдающий оранжевым свет, а на улицах города, готовящегося празднованию очередной годовщины Октября, отливает голубизной холодный прозрачный морозный воздух или клубится серый туман. Здесь скоро будут рассказывать о трудовых победах и колоссальных достижениях, что как-то не очень вяжется с потертыми пальто героев, с бесформенной обувью женщин, мечтающих о стиральной машине «Вятка», в очереди на которую герой стоит уже три года («С тех пор и не стираю»,– шутит Довлатов), с невозможностью обычным порядком в магазине купить все, начиная с куклы для дочери и заканчивая романом Томаса Гарди или Сола Беллоу. Так и появляются в фильме оборотистые финские гости, тщательно, с нордической невозмутимостью подсчитывающие привезенные фарцовщику (типичная фигура 70-х) колготки, кофточки, косметику… Впрочем, сам Набоков через издателя Альфреда Аппеля послал Бродскому в подарок не что иное, как джинсы…
Мотив куклы, игры, мимикрии – один из ключевых в фильме: на протяжении всей картины герой ищет игрушку для дочери, эта сюжетная линия связывает воедино сцены театрального характера. Без протекции или блата не только куклу не купишь (как говорили тогда– «достанешь»), но и в журнале не опубликуешься: художник, который из-за цензурных запретов не может выставить ни одной картины, занимается фарцовкой; редакция журнала вместо того, чтобы печатать и рецензировать рукописи, сдает их в макулатуру, великий поэт Бродский занимается дублированием иностранных фильмов, а сам Довлатов, акцентируя лживость устройства жизни, успешно изображает полковника КГБ и требует, чтобы книжный спекулянт составил списки тех, кто интересуется творчеством запрещенного в СССР Набокова. Это настолько типичная реалистичная ситуация, что спекулянт ни минуты не сомневается в подлинности полковника и списки приносит.
Каждой кукле отведена роль в спектакле, который называется социальной жизнью, ниточки управления куклами держит в руках всемогущая система. Еще один сквозной мотив фильма – собака на поводке. В начале фильма Довлатов выгуливает пса на улице и тихо разговаривает с собакой: одинокий человек, чуждый праздничным приготовлениям… Но позже за кадром раздается собачий лай, потом некий мужчина ведет на поводках уж нескольких собак, потом в кадре мелькает элегантный далматинец. Так мотив собаки на поводке вырастает в символ настолько очевидный и прозрачный, что его невозможно не связать с образами куклы или роли, отчуждения человека от своего «я», превращения его в винтик огромной государственной машины.
Видим мы и глобальный символ государства – корабль, готовый уйти в плавание. Только из густого тумана проступает ржавый остов корабля, который, очевидно, никогда не будет достроен и с верфи не сойдет. Движение и развитие – еще одна иллюзия, еще одна составляющая обязательной праздничной риторики. К празднику нужны позитивные стихи, ударные репортажи о небывалых успехах. Вот Довлатов и должен написать в многотиражку о том, как корабль провожают русские классики или жизнеутверждающие стихи о нефтяниках. Жизнь сама подкидывала остроумнейшему реалисту Довлатову сюжеты: если бы писатель написал рассказ о том, как Пушкин в наряде маркиза де Сада машет вслед кораблю, его вряд ли сочли бы реалистом, но такой сюжет предлагает сама жизнь и не для литературы, а для газеты – репортаж, основанный на фактах. Мы не знаем, что написал Довлатов, видим лишь, как озабоченный идеологической выверенностью материалов газеты редактор глубокомысленно сжимает губы, а некая дама-всеустроительница читает писателю нотацию.
Довлатов в фильме – фигура трагическая, но это гамлетовский трагизм мудрости и зрелости, трагизм отказа от любых иллюзий, это трагедия писателя-реалиста, главное богатство которого– его язык, его стиль, его неповторимая творческая индивидуальность. Об этом говорит Бродский, обращаясь к Довлатову: «Язык – это единственное, что удалось сохранить».
…Блуждания Довлатова по городу охватывают шесть дней накануне Дня Октябрьской революции. Взгляд писателя останавливается на двух элементах из праздничного монументального инвентаря: на огромных, отделенных от тела человеческих руках (снова повторяется мотив куклы, но уже расчлененной, сломанной) и шаре, которые на разных машинах бесконечно перемещают по городу. Очевидно, что эти две детали должны соединиться: могучие человеческие руки должны держать земной шар, это может и должен совершить человек. Но для этого руки нужно соединить с телом и разумом, человек должен стать цельным, чтобы обрести всю полноту своих возможностей. Пока же это – сломанные системой игрушки, часть декорации, лишенная воли и способности созидать и действовать…
В пятом компромиссе «Человек родился» есть диалог поэта, сын которого не может быть признан юбилейным жителем Таллинна– потому что родился у отца-еврея в семье интеллигентов, а не у пролетариев русского и эстонки– и журналиста Довлатова, который должен написать жизнеутверждающий репортаж, полный оптимизма. Этот диалог поможет понять отношение Довлатова к советской идеологии и эпохе и концепцию создателей фильма:
– В стране, где основного мертвеца еще не похоронили… Само название которой лживо…
– По-твоему, все – ложь?!
– Ложь в моей журналистике и в твоих паршивых стишках!