Представьте себе темную глухую ночь поздней осенью. Порывы ветра, шум дождя, бурная тьма за окном. Представьте, как бьются в окно голые мокрые ветки, как стучат по земле холодные капли, и как невольно становится тревожно на душе, а в сердце закрадывается грусть…

…А капли все падают и падают с гулким стуком на сырую обнаженную землю, по оконному стеклу растекаются потоки воды… И безотчетная тревога гонит сон от изголовья. В такую ночь Федор Тютчев написал строки:

Слезы людские, о слезы людские,

Льетесь вы ранней и поздней порой…

Льетесь безвестные, льетесь незримые,

Неистощимые, неисчислимые,-

Льетесь, как льются струи дождевые

В осень глухую, порою ночной.

А двумя веками ранее, в такую же темную дождливую ночь, на другом конце земли, в крошечной хижине в Эдо, другой поэт не мог уснуть, и, слушая, как удары ветра сотрясают хрупкие стены его жилища, как хлещут в окна струи дождя, написал три строки:

Как стонет от ветра банан,

Как падают капли в кадку,

Я слышу всю ночь напролет.

Имя поэта Мацуо Басе. Именно он открыл для японской и мировой поэзии жанр хайку – трехстрочного стихотворения, в котором запечатлен целый мир, изменчивый и разнообразный, и образ поэта, глазами которого читатели спустя два столетия смотрят на одинокого ворона на ветке, слышат всплески капель в дождливую ночь, видят луну, склонившуюся к дому у дороги.

На голой ветке

Ворон сидит одиноко.

Осенний вечер.

Луна-проводник

Зовет: «Загляни ко мне».

Дом у дороги.

…Так пишет Басе, и удивительно емкий зримый образ возникает в нашем воображении, а вместе с ним и глубокое переживание и долгое раздумье. А написаны всего три коротких строки – стихотворение хайку.

Хайку или хокку были известны в Японии еще в XIV веке. Сочинитель  хайку назывался хайдзин и он не находил в таких коротких стихотворениях особой красоты, поскольку хайку были тогда жанром комической поэзии, и даже, порой, не рассматривал их как самостоятельное произведение. Обращение к хайку в то время давало возможность отточить поэтическое мастерство: несколько поэтов собирались вместе и вступали в дружеское соревнование: сочиняли рэнгу («нанизанные строки») – первый поэт задавал тему, сочинял первые две строки, а второй, вступая в диалог, тему подхватывал и сочинял следующие три. Вот Бонте предложил две строки:

Так тягостно жить зимою

На дальнем морском берегу!

А Мацуо Басе продолжил:

Кажется, стал бы глотать

Рыбу вместе с костями

Этот иссохший старик.

Так в результате коллективного поэтического творчества рождалось стихотворение из пяти строчек «танка» — старейший жанр японской поэзии, известный уже в VII-VIII веках. При этом трехстишие хайку – это только часть стихотворения, а не отдельное произведение. Поэт Х века Цураюки говорил, что «корни танка лежат в человеческом сердце». К жанру танка поэты обращались, чтобы поделиться сокровенными мыслями и чувствами, передать восхищение красотой мира или выразить скорбь утраты. Пятистрочное стихотворение издавна воспринималось в Японии как жанр серьезной лирики:

Покинутый приют – весь в зарослях плюща.

Тоскливо здесь. Хозяин все забросил.

Нет никого…

И только каждый год

Печальная сюда приходит осень…

Еситада

В переводе А. Глускиной есть случайная, пусть и неточная рифма: «осень-забросил». Случайная, потому что японская поэзия в отличие от русской и западноевропейской рифмы не знает, хотя придерживается строгой формы: в каждой строчке хайку или танки должно быть строго определенное количество слогов. Соблюсти это правило при переводе на чужой язык почти невозможно: в английских переводах строчки хайку короче, чем в японском оригинале, а переданные русскими словами – напротив, длиннее и протяжнее. Но, пожалуй, именно перевод раскрывает то, что очарование хайку связано не с формой стиха, а тем глубоким содержанием, той значимостью каждого слова, полнотой смысла, которое заключено в этих трех коротких строчках. А вдохнул в эти строки живопись, философию и, конечно, поэзию Мацуо Басе.

Мацуо Дзинситиро (Басе он стал позже) происходил из самурайского рода, но отец и старший брат предпочли искусство каллиграфии искусству владения мечом. В доме были книги китайских поэтов, и будущий поэт особенно полюбил мастера поэтического пейзажа Ду Фу. Басе поступил на службу к богатому самураю Еситадо, который тоже отдавал предпочтение поэзии, а не войне, вместе они сочинили сто строф хайку. А после смерти мецената он недолгое время был чиновником, потом преподавал поэзию в Эдо (древней столице Японии). Один из преданных учеников подарил поэту маленькую хижину, у дверей своего жилища поэт посадил банан и так сроднился с молчаливым зеленым другом, что отказался от самурайского имени и стал зваться Басе (по-японски «банан»). Когда страшное землетрясение обрушилось на Эдо, Басе лишился дома и имущества. Эту потерю он перенес легко, а вот с утратой любимого банана долго не мог смириться и странствовал по Японии, не в силах построить себе новый дом, в котором уже не будет старого банана.

Луна или утренний снег…

Любуясь прекрасным, я жил, как хотел.

Вот так и кончаю год.

Так Басе описывает свой образ жизни, свободу человека, избравшего поэзию своим назначением.

Он был невысок, строен, молчалив и доброжелателен, ни громкая слава, ни толпа учеников, следовавшая за ним повсюду, ни приглашения в дома богатых и знатных самураев не сделали его высокомерным и не принесли богатства. К славе и богатству он, впрочем, никогда и не стремился.

Вот все, чем  богат я!

Легкая, словно жизнь моя,

Тыква-горлянка, —

так подумал поэт, взяв в руки пустой сосуд для хранения зерна. Только пустота внешняя оказывается мнимой, содержание сосуда – целая жизнь. И за какие деньги и какими почестями можно было купить короткий миг на закате в поле, который дарит на мгновенье неповторимую красоту скромному полевому цветку:

Полевой цветок

В лучах заката меня

Пленил на миг, —

делится Басе счастьем, пережитым в одну секунду, но счастьем таким глубоким, что хочется найти этот цветок и увидеть его глазами поэта. Образы и слова в хайку неброские, поэт находит красоту в обыденном и постигает ее быстротечность и неуловимость, поэтому стихи получаются прекрасными и грустными, как лепестки облетающей хризантемы.

И даже далекий от философии буддизма читатель, принадлежащий к другой культуре, оказавшись на берегу старого пруда и услышав в тишине внезапный всплеск воды, снова переживет мгновенье, запечатленное Басе. Об этом свойстве хайку японский писатель Ясунари Кавабата писал так: «Слова в хокку одни и те же, но жизнь безостановочна, и, стало быть, одни и те же слова не могут быть одними и теми же словами. Не может одно и то же слово прозвучать дважды, как не может дважды омыть ваши ноги одна и та же река, как не может дважды повториться одна и та же весна. Иначе эти стихи не удовлетворяли бы столь взыскательному вкусу читателей стольких поколений, не волновали бы сердца наших современников».

Текст Яны Погребной