Любовь к отечеству… Казалось бы, о чем спорить? Каждый из нас думает и говорит на языке, который собрали по словечку и по выражению поколения предков. Всех вылепила национальная культура… Тут привычно просится: «Пушкина-Толстого-Достоевского». Хотя положите руку на сердце и честно спросите себя, так ли уж и образовывают среднего человека творения титанов? Боюсь,  современные люди чаще чувствуют себя россиянами, внимая Шнуру. Но понять «Кто я есть» и вести себя соответственно с этим мы способны только потому, что с неразумного возраста впитали обычаи и привычки, порожденные многими годами истории родины.

Добавим, что у подавляющего большинства нет «запасной» страны, куда можно сбежать самим и отправить детей. Не выберешь отчизну. Люби и лелей ту, что есть. Вот и все основания для патриотизма: речь, способ существования, единственность своей земли.

Тем не менее, с ожесточением рукопашной схватки ведутся дискуссии. Кто-то обзывает любовь к родным гробам последним прибежищем негодяя. Оппонент без лишних аргументов сует кулаком в морду за самый тонкий намек на то, что дым отечества может быть несладок или неприятен. Самое забавное, что сторонники физических доказательств чаще всего ни о Грибоедове, ни о Толстом  еще со школьной скамьи ничего не знают.

Разобраться в ситуации поможет кино. Не фильмы, а пример того, как художник осознает себя частицей нации. Опыт возьмем зарубежный, чтобы не застило взгляд чересчур эмоциональное отношение к событиям и персоналиям.  Итак, Италия. Середина прошлого столетия. Героя зовут Роберто Росселлини. Думаю, у большинства читателей это имя излишних чувств не вызовет – к малознакомым, а то и вовсе неведомым людям относятся вполне терпимо, равнодушно.

Роберто был начинающим кинорежиссером. Его папа – преуспевающий архитектор, а друг и покровитель – сын диктатора Муссолини. Естественно, для молодого, как сегодня сказали бы, «мажора» родина ощущалась и понималась как правящий режим. И он был предан этому отечеству. В 1942 году Росселлини снял ленту «Человек с крестом». Главный герой – военный капеллан в дивизии, которая  сражается против русских. Враги – даже не регулярные войска, а партизаны. Патриотизм священника таков, что вопреки международным конвенциям и правилам церкви он берет в руки оружие и ведет солдат в бой.

Вопрос, что выходцы с Апеннин делают в снегах России, перед автором агитки даже не возникал. Работал принцип: «Это моя страна, права она или нет, и ее приказ я выполню». Через три года за следование такой максиме особо старательных судил международный Нюрнбергский трибунал.

Росселлини перед Фемидой цивилизованных стран не предстал. Его ироничная дама история наказала по-другому. Когда фашистский режим рухнул, Роберто увидел, что натворили с Италией и ее народом его вчерашние приятели – строители «новой Римской империи». Привычка к жизни по принципу «Друзьям все, а врагам – законы» и бессмысленные войны привели к нищете и развалу.

Через два года после «Человека с крестом» Росселлини создал один из лучших фильмов за всю историю кино – «Рим – открытый город».  И по сей день он потрясает зрителя. На экране ожили «прелести» фашизма — пытки и расстрелы невинных людей.   Но самым главным оказалось даже не это. Камера вглядывалась в повседневные заботы людей, следила, как уродует и лишает малейших радостей постоянная необходимость выживать. Поэтому главной в картине стала обычная итальянка. Она вне политики, спасать подпольщика от преследователей женщина пытается в силу врожденной доброты и инстинкта справедливости. Ее играла гениальная Анна Маньяни. И эмоциональным потрясением стали не сцены жестоких мучений, а миг, когда героиню походя убивают «защитники режима». И задравшийся подол обнаруживает неизгладимый признак вечной бедности – рваный чулок.

Что же произошло с Роберто Росселлини? Он перестал быть патриотом Италии? Но человек, который не любит свою страну, никогда не снял бы такой пронзительный фильм, как «Рим – открытый город». Просто для художника его единение с отчизной получило новый смысл и иные основания. Как-то само собой стало очевидно, что главное – не те или иные очертания границ, не сияющие позументами мундиры власти и туалеты светских львиц. Нацию составляют люди. Пока сохраняется народ, который создает язык и неповторимое видение и понимание мира, понимание добра и зла, правила жизни, какие нельзя преступить, если ты намереваешься оставаться человеком, до тех пор существует родина. А территория, государство, партии и властные структуры – это преходящее, это узоры, что ветер чертит на песке пустыни.

Говоря совсем просто, режиссер уверился, что любовь к отечеству требует сделать так, чтобы ни у кого не было рваных чулок. Все остальное – демагогия, способ нажиться на теплых чувствах к своей стране. Применительно к этому остальному «глыба и матерый человечище» Лев Толстой абсолютно прав.

За Росселлини к подобному  отношению к  Италии пришли его коллеги. Оно объединило коммунистов и рьяных католиков, либералов и людей, никогда не задумывавшихся о своих политических взглядах. В «Трагической охоте» Де Сантиса высшей мерой наказания стало изгнание негодяя. Народ не захотел считать мерзавца своей частью и обрек на потерю родины. В основе слова патриотизм лежит латинское pater – «отец». А нам русский язык намекает, что родина – место, где родные. Потеря связи с близкими по крови, по духу, по языку и культуре – одно из самых страшных наказаний для нормального человека.

Так что в основе  дискуссий о патриотизме лежат чаще всего неодинаковые представления о смысле слова. Для кого это «слава, купленная кровью». Для другого — уважение к своему народу, ощущение связи с ним и понимание, что если не будет этого народа, то не будет страны, как следствие – негде сложиться государству.  И тогда идея любви к родине окажется бессмысленной за неимением в ней никакого содержания.

Текст Геннадия Хазанова